Егор Яковлев, создатель проекта «Цифровая история», предложил рассмотреть тему репрессий через несколько ключевых аспектов: что подразумевается под термином «репрессии», сколько людей пострадало, почему эти события произошли и были ли они уникальны, что стало причиной пика репрессий в 1937–1938 годах, кто несет ответственность и каковы последствия. Его собеседник — доктор исторических наук Кирилл Борисович Назаренко, сразу же вносит свою поправку…
«Ошибка очевидца» и главная источниковедческая проблема
«Я бы добавил ещё один вопрос — источниковедческий: откуда и почему мы о них знаем?» — говорит Назаренко.
Он делает важное замечание, с которого, по его мнению, следует начинать любой серьезный разговор о репрессиях.
Кирилл Борисович сравнивает нынешних исследователей репрессий с историками конца 1980-х, которые занимались Великой Отечественной войной. Тогда, к концу восьмидесятых, казалось, что известно много: события войны, множество воспоминаний и исследований. Но спустя 35 лет произошла «архивная революция» — доступ к документам и интерес исследователей позволили достичь нового уровня понимания. Теперь можно детально обсуждать каждое сражение и знать, кто что сделал.
«С репрессиями ситуация иная, — заявляет Назаренко. — Написано много, есть воспоминания и исследования, но архивная революция не произошла. Мы сможем серьезно продвинуться только тогда, когда все документы, включая следственные дела, станут доступны для широкого круга исследователей. До тех пор я буду избегать категорических суждений».
Он также предупреждает о ловушке — «ошибке очевидца». Человек, живший в ту эпоху, может считать, что знает о ней всё, но это заблуждение.
«С полной уверенностью могу сказать: современник не знает о своём времени почти ничего, — подчеркивает Назаренко. — Мы знаем, какие штанишки модны, сколько стоит кофе, но не знаем, что действительно важно. Не потому, что секретные документы недоступны, а потому, что не понимаем, какие события будут иметь последствия через сто лет».
Поэтому к мемуарам и уверенным суждениям мемуаристов следует относиться как к материалу для работы, но не воспринимать их за абсолютную истину.
Егор Яковлев добавляет: тема политизирована до предела.
«В отношении репрессий люди часто судят о том, кто свой, а кто чужой, — отмечает он. — Научный подход не может так работать».
Назаренко соглашается и поднимает ещё одну важную тему: семейная память и личная боль.
«Признать, что твой родственник был репрессирован по делу, за которое он действительно виноват, психологически очень тяжело, — говорит он. — Я не знаю людей, которые могли бы сказать: «Да, я видел следственное дело моего прадеда, он действительно был виновен». Зато знаю много случаев, когда люди рассказывают невероятные истории о своих дедушках, которые якобы рассказали всю правду Сталину и пострадали несправедливо».
Все эти аспекты, подытоживает он, делают работу историка особенно сложной. Но важно сохранять научный подход.
Цифры: сколько их было на самом деле?
Егор Яковлев предлагает начать с оценки численности. Назаренко переходит к фактам.
Существуют сводные данные, появившиеся ещё в хрущёвское время и уточнённые в перестроечные годы, основанные на справках 1930-х годов.
Цифры таковы: С 1921 года до начала 1954 года — от окончания Гражданской войны до смерти Сталина — в Советском Союзе по политическим статьям (в РСФСР это была 58-я статья, в Украинском кодексе — 59-я, в остальных республиках они отличались) было приговорено:
— к смертной казни — по одним данным, 642 980 человек, а по уточнённым перестроечным данным — 799 455 человек;
— к лишению свободы — 2 369 220 человек по старым данным и 2 634 397 по уточнённым;
— к другим наказаниям (ссылка, высылка, принудительное лечение) — 765 180 человек по одним данным и 629 454 по другим.
«Всего получается приговорено от 3 777 380 до 4 060 36 человек, — говорит Назаренко. — Из них к смертной казни, повторю, 642 тысячи или 799 тысяч. Грубо говоря — 4 миллиона приговорено, из них 800 тысяч к расстрелу. Не все приговоры были приведены в исполнение, но большинство».
Однако Назаренко предлагает не ужасаться от этих цифр, а посмотреть на них в контексте. Он задаёт вопрос: много это или мало?
«А сколько было осуждено за уголовные преступления? — говорит он. — С 1930-го по 53-й год за уголовные преступления было осуждено 9,5 миллиона человек.
Егор Яковлев уточняет:
«Между прочим, двадцатые годы — это был колоссальный рост преступности».
Назаренко согласен, но подчеркивает, что прямая связь между уровнем преступности и числом заключённых — сложная тема.
Он приводит сравнительную статистику: В 1941 году в Советском Союзе на 100 000 населения приходилось 1 243 заключённых (по всем статьям). В 1953 году — 1 546. Для сравнения: в России в 2000 году было 690 заключённых на 100 000 населения, а сейчас — чуть больше 200. В Соединённых Штатах в 1999 году — 747 заключённых на 100 000, в 2024 году — 630.
«То есть в два раза меньше в процентном отношении к населению, чем сидело в Советском Союзе в 41-м году, — говорит Назаренко. — И в два с половиной раза меньше, чем сидело в 53-м. Причём Соединённые Штаты сейчас лидируют по количеству заключённых на душу населения в мировом масштабе».
Его вывод: количество заключённых зависит не столько от уровня преступности, сколько от карательной стратегии государства. За 25 лет в России число заключённых снизилось в три раза, но это связано не со снижением преступности, а с применением других форм наказания — таких как электронные браслеты. Если бы в 1930-е годы существовали современные представления о наказаниях, заключённых было бы гораздо меньше. Уровень преступности и численность заключённых связаны, но это сложная взаимосвязь, и прямой корреляции здесь нет.
«Оформить»: правосознание эпохи и политические статьи
Назаренко переходит к вопросу, который, по его словам, принципиально важен для понимания механизма репрессий. Он ссылается на работу американского историка Питера Соломона «Советская юстиция при Сталине».
«На мой взгляд, это очень важная теоретико-методологическая работа, — говорит Назаренко. — Соломон ставит вопросы, на которые можно спорить, но нельзя оспорить саму постановку».
Соломон исследует правоприменительную практику. Он обнаруживает, что в Советском Союзе часто принимались законы с очень строгими наказаниями. Тот же известный «закон о трёх колосках» (на самом деле закон о борьбе с хищениями социалистической собственности) или закон 1940 года о борьбе с самовольным уходом с работы — тоже предусматривал тюремное заключение.
«Но Соломон показывает, что эти законы функционировали очень интересным образом, — объясняет Назаренко. — Это была воспитательная PR-акция, а не закон для применения. Его принимали, проводили несколько громких показательных процессов, виновные получали строгие наказания, а через два-три года применение закона сходило на нет».
Тут Назаренко проводит параллель со знаменитым спором Жеглова и Шарапова из фильма «Место встречи изменить нельзя». Жеглов подбрасывает кошелёк, чтобы посадить преступника, Шарапов выступает за процессуальную чистоту. Жеглов говорит: «Выйдем на улицу и спросим у людей, кто прав? Вор должен сидеть в тюрьме. А что ты скажешь женщине, у которой этот вор украл карточки и обрёк на голод её детей? А я его посадил и спас десятки женщин».
«Это отражение реального правосознания 1930-х годов, — говорит Назаренко. — Есть такое явление, как правосознание. Причём оно коллективное. В тридцатые годы господствовало представление, что вор должен сидеть в тюрьме, а как он будет «оформлен» — не так важно».
«Оформить» — слово из сленга правоохранителей того времени. Означает — провести через суд, превратить обвинительные материалы в приговор.
Здесь Назаренко озвучивает гипотезу, которую уже давно высказывали в историографии: значительная часть людей, осуждённых по политическим статьям, на самом деле были уголовными преступниками, которых просто «оформили» по политическим статьям.
«Существует переписка лагерного начальства, — говорит он. — Где говорится, что от одной четверти до одной трети людей, у которых в приговоре стоит 58-я статья, на самом деле уголовные преступники. Очень опасные».
Как это происходило? Назаренко приводит пример. Ограбили сберкассу, убили милиционера. Можно провести как вооружённый грабёж, а можно — как теракт. Убийство милиционера ослабило Советскую власть? Несомненно! Хищение денег из сберкассы подорвало экономическую мощь? Тоже! И суды в тридцатые годы подходили к доказательной базе по политическим статьям гораздо менее критично, чем к доказательствам по общеуголовным статьям. Следователю было проще подвести матерого уголовника под 58-ю статью, чем возиться с целым букетом статей — грабёж, убийство, хранение оружия.
«Это соответствовало правосознанию людей 1930-х годов, — подчеркивает Назаренко. — У людей это не вызывало шока. Он же сидит в тюрьме. Посажен».
Он рассказывает анекдот, который, по его словам, скорее всего, сочинен, но очень хорошо передаёт дух того времени. В Ленинграде завелась банда хулиганов, которые приставали к девушкам, идущим на работу. Никого не насиловали, материальный ущерб был минимален. Им давали 15 суток, потом ещё 15, кого-то арестовывали на несколько месяцев за хулиганство. Но девушки перестали выходить на работу, начали массовые прогулки. И тогда хулиганов отправили по 58-й статье на 15 лет за саботаж — срыв выхода на работу работниц текстильных фабрик.
«Можно сказать, что «кровавая сталинская юстиция» отправила невинных младенцев валить лес, — говорит Назаренко. — А можно посмотреть с другой стороны: люди стали спокойно ходить на работу, их перестали мучить хулиганы. Это придумано, я не видел доказательств, но это хорошо отражает дух того, о чём я говорю».
Репрессии в верхах и массовые репрессии: два разных механизма
Назаренко предлагает разделить репрессии на две основные категории, которые, по его мнению, нельзя путать: репрессии в верхах и массовые репрессии. Механизмы были различными.
Говоря о репрессиях в верхах, он подчеркивает, что это была борьба за власть. Но, с другой стороны, уровень ответственности руководителей всех уровней в сталинское время был колоссальным. Руководитель, у которого плохо работал завод, — даже не воровавший, а просто не справившийся с управлением — мог получить серьезное наказание вплоть до расстрела. Мог и не получить — всё зависело от конкретной ситуации. Тут имел место и элемент придворных интриг, и личных отношений. Но потенциальный уровень ответственности был огромным.
В качестве примера Назаренко приводит репрессии в армии. В 1936–1940 годах из вооружённых сил было уволено и не восстановлено 9 700 лиц командного состава. Арестовано из них 875 человек. Осуждены военными трибуналами за контрреволюционные преступления — 2 218 лиц командного состава, вместе с политсоставом — примерно 2 500.
«А в 1936 году численность командного и политсостава Красной Армии была 200 000, — уточняет он. — В 1941 году — 430 000. То есть осуждены были 2 500 командиров из 200–430 тысяч. Очень маленький процент, меньше одного процента. Но принцип был таким: чем выше звание и должность, тем выше шансы попасть в это число».
Назаренко упоминает гипотезу Сергея Минакова о том, что командный состав Красной Армии был сильно фрагментирован на «дружины», завязанные на определённых вождей. Как только этот вождь попадал в опалу — Якир, Уборевич, Блюхер — он тянул за собой целый круг людей из своей «дружины».
Массовые репрессии — это совершенно другая история. Если нарисовать столбиковую диаграмму расстрельных приговоров, то столбик 1937–1938 годов значительно превышает все остальные. Он выше, чем во время Великой Отечественной войны.
«Когда мы начнём говорить о массовых репрессиях, — говорит Назаренко, — нам придётся строить совершенно другие исследовательские модели. Исследователи сосредоточены именно на 37–38 годах, потому что существует представление, и, вероятно, оно правильное, что максимум несправедливых приговоров был вынесен именно в это время».
О терминах: незаконные или несправедливые?
Назаренко делает важное терминологическое отступление. Он говорит, что у нас довольно запутанный язык. В конце 1950-х — начале 1960-х возник термин «незаконные репрессии».
«На мой взгляд, репрессии были бы незаконными, если бы Сталин или Ежов с револьвером бегали по Москве и убивали прохожих, — говорит он. — Или как в Сальвадоре были эскадроны смерти. Проблема в том, что эти приговоры были оформлены законным образом — либо как приговоры регулярных судов, либо как решения «троек». Они были оформлены так, как следовало делать в тот момент. С этой точки зрения они были законны. Правильнее говорить о несправедливых приговорах».
У него есть версия, почему возник этот тезис о незаконности.
«Мне кажется, это связано с тем, что наши диссиденты пытались донести до англоязычных журналистов, насколько это плохо, — говорит он. — А я боюсь, что англоязычный человек не понял бы, если ему рассказывать о несправедливом судебном приговоре. В сознании англоязычных людей: если приговор формально правильный, он не может быть несправедливым. Достучаться до американских и британских журналистов можно было только через тему незаконности. А несправедливость — это вообще какое-то русское понятие».
Это сильно затрудняет работу. Когда мы начинаем говорить о справедливости или несправедливости приговора, часто натыкаемся на то, что источники не позволяют нам судить.
Назаренко приводит личный опыт. Он видел два судебных дела того времени. В одном — расстрел, в другом — пять лет за антисоветскую агитацию. Оба приговора основаны на показаниях свидетелей. Во втором случае он видел реабилитационное дело 1958 года: те же свидетели, которых удалось найти, дают прямо противоположные показания. В 1938-м говорят: «да, это плохой антисоветский человек», в 1958-м: «нет, прекрасный, советский, зря расстреля
