Егор Яковлев и профессор Кирилл Назаренко завершили четырехлетний проект «История России — главное» 51-м выпуском, посвященным развалу СССР и современному миру. В ходе беседы речь шла не только о прошлом, но и о будущем: о причинах утраты динамики в 1960-е, о том, как приватизация привела к образованию новой буржуазии из старой номенклатуры, а также о возможности избежать распада и о том, как споры о советском прошлом отражают сегодняшние вызовы для России.
Четыре года, пятьдесят лекций и книжный проект
— Друзья, наш цикл «История России — главное» подошел к завершению, — подводит итоги Яковлев.
Для Назаренко это стало неожиданностью: «Четыре года — это удивительно. Я думал, что прошло два или три года, и когда понял, что это было четыре… действительно, это поразительно». Он отмечает, что чувствует пройденный путь.
Развилка, которую не заметили: 1960-е
Основной тезис Назаренко заключается в том, что поворот не туда произошел в шестидесятые, когда, казалось бы, советская экономика достигла пика, а страна продвигала свою повестку на мировой арене. В это время распадалась колониальная система, и возникало убеждение, что «мир устроен правильно». Это привело к идее конвергенции, согласно которой человечество должно было объединить лучшее из социализма и капитализма.
— Советское руководство в шестидесятые, по моему мнению, утратило динамику и понимание своей миссии, — отмечает историк. — Миссия Советского Союза заключалась не в том, чтобы обогнать США по количеству продуктов на душу населения, а в том, чтобы изменить мир. Это ощущали и граждане страны. Даже симпатия к Кубе отражала потребность в революционном пафосе, который постепенно исчезал у Советского Союза.
На этом фоне стали проявляться негативные тенденции: «Если мы не движемся вперед, мы неизбежно откатываемся назад. В истории не бывает пауз». Это также привело к чувству «советской лжи», которое, по мнению Назаренко, объяснимо: наблюдался разрыв между лозунгами и реальностью. Лозунги и программы партии были правильными, но реальных изменений не происходило: оставались те же товарно-денежные отношения и зарплаты.
Дефицит, «конвергенция» и кризис элиты
Дефицит, по мнению Назаренко, был неизбежен, и его причиной стало демонстративное потребление. В стране было достаточно хлеба и картошки, но люди стремились к статусу, который можно было показать через потребление предметов роскоши. «Богатство всегда подразумевает резкое отличие от остальных, превосходство в потреблении», — поясняет он.
При социализме богатства быть не могло — «в условиях развитого социализма». Но равенство в материальных благах воспринималось как равенство в бедности. При этом капитализм демонстрировал привлекательные образы жизни: «красивый пляж, миллионеры и прочее». Эта картинка была более заманчивой, чем скромная реальность социализма.
К восьмидесятым годам эти негативные тенденции укрепились. Юрий Андропов, будучи председателем КГБ, осознавал некоторые опасности, хотя и не в полной мере. После его короткого срока на посту генсека власть перешла к Черненко, а затем к Горбачеву.
Назаренко задается вопросом: насколько правдивы позднейшие заявления Горбачева и Яковлева о том, что они целенаправленно разрушали Советский Союз? По его мнению, это попытка оправдать свои действия: «Мы видим печальную картину вырождения советской управленческой элиты. Ни Горбачев, ни Рыжков не соответствовали вызовам времени». События ГКЧП показывают, что эти люди не были способны бороться за власть, что является основным качеством политика.
Почему система не воспроизвела сильных управленцев
— Как же так вышло, что советская система не смогла воспроизвести людей, готовых бороться за власть? — задается вопросом Яковлев.
— Я бы соврал, если бы сказал, что знаю ответ, — отвечает Назаренко. — Один из важных факторов заключается в том, что советские управленцы не имели опыта жизни в капиталистическом обществе и теряли навыки борьбы.
Символом советского строя, по мнению историка, является милиционер, у которого в кобуре вместо оружия был огурец или бутерброд. «Социалистическое государство постепенно теряло свои силовые функции, что приводило к атрофии», — говорит он. Это также проявлялось в том, что советская элита верила в возможность конвергенции и в то, что западные политики готовы к примирению.
Обществу потребовалось тридцать лет, чтобы осознать, в каком жестоком мире оно живет. А доброта и милосердие не работают в международной политике.
Также Назаренко упоминает уровень жизни советских политиков: у Брежнева были государственные дачи и санатории, но «наследия» для детей не осталось. Вспоминая Афганистан, он отмечает, что воевали скорее дети рядовых граждан, а не дети начальников. «Это резкий контраст с Великой Отечественной войной», — замечает Яковлев.
Подводя итоги, Назаренко считает, что главной проблемой СССР была скорость изменений, с которыми общество не успевало справиться.
— Эта скорость была колоссальной, и за два поколения изменилось всё. Нельзя было замедлить изменения, поскольку Вторая мировая война надвигалась. Социальные изменения стали частью повестки, связанной с индустриализацией и культурной революцией, и человек не успел адаптироваться к новым условиям.
Приватизация, номенклатура и новая буржуазия
Назаренко подчеркивает, что во время перестройки очень немногие выступали за социалистические идеалы. Большинство в обществе в конце восьмидесятых хотели хозяина и поверили в капиталистическую мечту. В некоторых республиках, например, в Закавказье, начал развиваться национализм. «Сложился антисоветский консенсус внутри советского общества», — отмечает он.
— Я помню, как моя семья, состоящая из историков, с начала восьмидесятых выражала тревогу о будущем страны. В окружении родителей большинство радостно приветствовало мечты о демократизации и свободном предпринимательстве.
Яковлев добавляет, что эти процессы проходили под управлением КПСС и советских СМИ, которым общество привыкло доверять. Назаренко согласен с этой точкой зрения.
События 1991–1993 годов историк называет контрреволюцией по отношению к революции 1917 года. Он проводит параллели с историей Франции XIX века, отмечая, что буржуазия сформировалась в процессе контрреволюции. Основу новой буржуазии составила советская номенклатура.
— Приватизация, ключевое событие этой экономической контрреволюции, передала около 80% собственности в руки руководителей разных уровней, — уточняет он. Классическим примером является Виктор Черномырдин, который, будучи министром нефтегазовой промышленности, фактически присвоил свою отрасль.
Однако вскоре произошел передел собственности, и в конце девяностых у этих «советских мастодонтов» отобрали собственность. Власть перешла к более молодым и агрессивным людям, которые не имели серьезного советского прошлого.
— Примером может служить Михаил Ходорковский. Он не был частью советской номенклатуры и стал показателем для других олигархов: на его примере показали, что против государства бороться не следует, а нужно выполнять его указания. Современная Россия является капиталистическим государством, но здесь доминирует государство над монополиями.
Был ли распад неизбежен
— Вопрос: был ли распад СССР неизбежен или его можно было избежать? — ставит Яковлев.
— На мой взгляд, несмотря на ошибки шестидесятых, ситуацию в восьмидесятых можно было исправить, хотя это было сложнее, — отвечает Назаренко. — Роль сильного лидера в истории очень велика. После таких фигур, как Ленин и Сталин, качественный провал в leadership был неизбежен. Но если бы на посту генсека оказался, например, Романов или Машеров, или Андропов получил больше времени, могли бы сохранить страну.
Распад СССР, по мнению Назаренко, был процессом верхушечным. «Большинство населения не хотело отделяться от Советского Союза», — говорит он. В некоторых республиках, таких как Грузия и Прибалтика, процент сторонников отделения был выше, но в Средней Азии и России таких настроений практически не было. Основным двигателем распада служила надежда на приватизацию: местные лидеры стремились к власти, опасаясь, что высшая бюрократия Москвы заберет самые лакомые куски.
— В некоторых регионах процесс приватизации спустили на уровень областей, и местные администрации распределяли собственность. В России же он большей частью контролировался из Москвы, что привело к различным трендам: централизация в России была сильнее, чем на Украине.
На референдуме в марте 1991 года о сохранении СССР население не совсем понимало, за что голосует. В конце девяностых многие считали, что граница между Россией и Украиной — это недоразумение. «Когда СССР сменили на СНГ, было ощущение, что это одно и то же», — вспоминает Яковлев.
— Да, только с другим названием, — смеется Назаренко.
Яковлев также вспоминает Олимпиаду в Альбервилле 1992 года, когда команда СНГ выступала под олимпийским флагом. «Никто не воспринимал, что это украинец или белорус — все были своими», — добавляет он.
Как распад переживали в республиках
Назаренко делится воспоминаниями о лете 1992 года, когда он оказался в Абхазии, близко к фронту грузино-абхазской войны. Он попал в эвакуацию с мамой на плавучем госпитале, и эти события стали для него знаковыми: «Я понял, что это не игра, а серьезная ситуация, которая, скорее всего, будет ухудшаться».
Хотя конфликты, такие как молдавский в Приднестровье и грузино-абхазский, затрагивали относительно небольшие группы людей, накал национализма ощущался на окраинах, где мелкий бизнес и частное сельское хозяйство играли значительную роль.
— Вспомним Маркса: рынок — это школа национализма для мелкой буржуазии. Это действительно так. Межнациональные столкновения часто начинались на рынке, который был местом не только товарного обмена, но и общения.
Со временем выросло поколение, обучавшееся по оригинальным учебникам истории, внедряя нарративы о своем прошлом, противоречащие советскому. Назаренко отмечает: «Сравнение учебников о Великой Отечественной войне в постсоветских странах четко отражает их политические курсы». В Казахстане и Киргизии представление о войне близко к российскому, в то время как в Азербайджане и других республиках оно значительно отличается.
— Прошло более тридцати лет с 1991 года, и выросло поколение, которое училось по этим учебникам. Они воспринимают границы между бывшими советскими республиками как что-то естественное, а не недоразумение.
Пропаганда перестройки и роль интеллигенции
Яковлев возвращается к пропагандистской кампании, предшествовавшей распаду, которая контролировалась Александром Яковлевым. СМИ, такие как «Огонёк», обрушили на население факты о том, как тяжело жилось в стране.
— Сначала рассказали о сталинских репрессиях, затем о ленинских временах, и у людей возникло представление, что из этой страны нужно бежать, — поясняет он. — Но так как убежать в США не все могли, многие решили просто уничтожить режим.
— В нашей семье это вызывало сильные переживания. Родителям было плохо от прочитанного, и я сам испытывал тревогу, — вспоминает Назаренко.
Они поступили на исторический факультет в 1993 году, когда страна находилась в смятении из-за октябрьских событий. Назаренко отмечает, что их окружение состояло из людей с различными взглядами, но все были патриотами.
Причины такой очернительной кампании Назаренко связывает с социально-экономическими проблемами советской интеллигенции, которая чувствовала себя обделенной. Они знали о богатстве западных коллег, но сами получали нищенские зарплаты и подвергались контролю.
— Я всегда поднимаю тост за художественный совет, благодаря которому мы получили хорошие фильмы. Как только они были освобождены, качество значительно ухудшилось. Многие представители интеллигенции считали, что в новом обществе они будут жить лучше.
Некоторые гуманитарии действительно выиграли от падения Союза, получив возможность получать западные гранты и работать внутри страны. Но у интеллигенции возникли также проблемы: стиралась грань между физическим и творческим трудом, и все должны были участвовать в общественных работах.
— Это подрывало чувство собственного величия, — подчеркивает Назаренко. — Ощущение себя великим ученым в обществе, где нужно выполнять физическую работу, вызывало недовольство.
Запад рисовал советской интеллигенции картину успешных людей, что также создавало недовольство. «Капитализм транслирует историю успеха, а не историю неудач», — говорит он.
— Люди до сих пор яростно обличают привилегии советской номенклатуры, забывая о современных реалиях, — добавляет Назаренко. — Это свидетельствует о недостатке логического мышления и о том, что советское прошлое продолжает оставаться актуальным, вызывая споры и бурление.
— Дискредитация советского прошлого — это способ перекрыть социалистическую перспективу для России, — заключает он. Если население убедить, что при Советском Союзе был ад, никто не захочет идти в социализм. Напротив, если показать, что это был развивающийся строй, устремленный в будущее, тогда такая перспектива станет возможной. Споры о советском прошлом — это споры о будущем.
Ельцин: разрушитель и собиратель
Однако девяностые годы отметились и геополитическим крахом. Советский Союз, будучи мощной военно-политической силой, распался. «Удивительно, что у России осталось ядерное оружие», — отмечает Назаренко. Несмотря на свои негативные оценки Ельцина, он подчеркивает, что тот обладал инстинктом борьбы за власть и смог удержать ее в сложных условиях. Выборы 1996 года стали ярким примером его политической гибкости.
— До 1991 года его энергия была направлена на разрушение Союза, чтобы получить собственный престол. Когда он стал президентом, он проявил способности сохранить ядерное оружие и предотвратить окончательный распад страны, ликвидировав сепаратистские настроения в регионах, — говорит Назаренко.
Несбывшийся альянс и иррациональный Запад
Геополитическая катастрофа, по словам Назаренко, была встречена с радостью российскими олигархами, которые обогатились на нефти и газе. Появились иллюзии о возможном вступлении России в НАТО и ЕС, что могло бы создать крупнейшую экономику мира.
Однако этот альянс не состоялся, так как ни США, ни Китай не желали видеть такую мощь. Внутри Европы также возникли опасения по поводу германо-российского доминирования, особенно после прихода Путина к власти.
— Российская буржуазия, стремившаяся в Европу, столкнулась с закрытыми дверями и изоляцией. Началось расширение НАТО на Восток, и это стало логичным завершением процесса, — говорит Назаренко. Беларусь, по его мнению, сделала выбор в пользу России благодаря Лукашенко, который стал значимой политической фигурой за последние тридцать лет.
Украина, по мнению историка, имела шанс стать «второй Белоруссией», что было бы благом для ее населения. Однако сложилась другая ситуация.
Назаренко подчеркивает, что иррациональность в политике может привести к тяжелым последствиям. «Историки обычно подразумевают рациональность, но слабостью России всегда было представление о том, что другие действуют так же», — говорит он.
— Когда противник начинает действовать иррационально, это ставит страну в трудное положение. Яркий пример — нападение Гитлера на Советский Союз, которое было абсолютно нелогичным, — добавляет он.
Сегодня в Европе наблюдается рост политиков, исходящих из иррациональных соображений, и это создает сложности для традиционного подхода.
Китай, социализм и многополярный мир
Тем не менее существуют и позитивные аспекты. Назаренко поднимает вопрос о будущем социализма в Китае. Если Китай движется к социализму, значит, социализм продолжает свой путь. Если к капитализму — значит, капитализм одержал верх.
— Я верю, что социалистический путь невозможно остановить. Современному Китаю повезло: он смог получить доступ к западным технологиям и успешно использовать их, сохранив при этом контроль над капиталом, — говорит он.
Сравнивая Китай с Советским Союзом, Назаренко отмечает, что в случае отсутствия войны мы могли бы наблюдать аналогичный путь развития.
— Китай обладает как социалистическим, так и капиталистическим потенциалом. Важно помнить, что социализм должен производить больше и более дешевых товаров.
